Отец рассказывал вот что.
Служил он на Севере. На Новой Земле. Вот в одном местечке и случилось. Там военный городок (военный поселок? Военная деревня?) – он годов с 30-40х стоял. Весь из дерева – ибо все остальное там просто в золото бы обошлось. Все естественно просохшее насквозь – там дождей-то немного… в общем вроде и сыро, но дерево просохло капитально. И за пожарной безопасностью бдят. За курение где не надо – могут и огреть сразу. Но – всяко бывает.
Столовая – просто одноэтажный барак. В дальнем краю – кухня, с нее ж и черный выход, пред ней раздача – а дальше зал на 100 рыл. И выход – тамбур с двумя дверьми плотными – внутренняя вовнутрь открывается, наружняя – наружу. Окошки под потолком, маленькие – понизу-то заметает, порой и до крыши, да и тепло беречь надо.
На кухне – печка на солярке – а больше-то как – газа тогда не было, дров не напасешь или там угля. А соляру завозят – для техники да для генератора.
И вот на обед набилось около сотни матросов туда – при нескольких старшинах и паре мичманцов. Часть уже приступила к приему пищи, часть ожидает продвижения процесса. Флотский порядок и благочиние. Глаз мичманов радуется – оболтусы и разгильдяи все. Конечно… Но могут, могут же, когда захотят, обезьяньи морды! Особенно если немного вздрючить.
И тут – на кухне взрывается печка. Как и отчего – так и не поняли. Очевидно, оттого, что помнила она, как у ней отогревались спасенные челюскинцы, и по ночам вспоминала свист снарядов “Адмирала Шеера”. А может кухари чего накосячили. Неважно сие есть – рванула печурка. Десять литров горячей соляры разбрызгало по кухне и они рванули – не как объемный взрыв, но кухня-то вся в огне. Кухари даже и не вскрикнули никто. Сгорели они вместе с кухней почитай сразу. Занялось-то от солярки хорошо и жарко все – столько лет ждало дерево огоньку. А вместе с кухней – один из выходов накрылся.
И оказались сто человек в мышеловке. В самой натуральной. Даже не мышеловка, а духовка скорее. Из окошка раздачи да распахнувшейся двери в кухню – пламя хлещет по перегородке, та тут же занимается.
Ну, кто ближе к двери – ну туда. До окон-то и пробовать не стоит, да и заколочены они навсегда, и переплеты узкие. А у дверей уж свалка.
Вскочили оба мичмана – вроде ж их дело – кто тут еще командир? Только один-то – неделю как прибыл, а второй полгода уже – и новенький на старика выразительно так смотрит – мол, я-то тут ничего не знаю – чего делать?
А старшему понятно и так – его работа, его дело. Он тут сейчас Главный. А огонь-то стены лижет вовсю. И свалка у выхода – уже орут и остальные туда тянутся. Еще секунды – все сгорят. Схватил он с кобуры ТТ – носили всегда потому как мишки забредали с берега – да в потолок пару шарахнул.
- СМИРРРНА!!! Обезьяньи морды!
Притихли все, свалка замерла…
- Вот здесь – рукой в дальний от огня край – Становись! Старшины – ко мне!
Суета, мельтешение – а в секунды порядок. А уж дыму полон барак. Кашляя ставит задачи мичман – и вот пара старшин хватают у двери огнетушители и бегут поливать на огонь – ну, все помощь, вроде чуть приостановился. Еще один выскакивает на улицу и распахивает входную дверь. Новенький мичман выбегает и готовится принимать людей и порядок сохранять – первых послать сообщить куда надо, врача вызвать, все прочее. Главстаршина становится у двери, пара дюжих старших матросов в тамбуре. Мичман лично распахивает дверь – и командует:
- Первое – перед дверью – в колонну по одному – становись! Бегом – МАРШ!
Только гюйсы мелькнули.
- Второе… МАРШ!
- Третье… – командует сквозь кашель мичман.
Кто без порядку лезет – главстаршина в грудину осадит, кто споткнется – матросы в тамбуре подхватят, выкинут за дверь, – а там первые уж ловят. Восьмое. Девятое… На мичмане одежда дымиться, главстаршина как в бане потный… вот все матросики уж и на воле. Старшины выскочили, повалились в снег, перхают и отплевываются от дыма. Мичмана главстаршина уж вынес – свалился тот – надышался дымом, пока командовал во всю глотку.
Отбежали все, оттащили тех кто идти не мог – две минуты не прошло, а все стоят и смотрят как столовая вся огнем объята, с окон языки плещут – а еще пара минут и крыша заваливаться начала – только искры в небо, а уж как воздуха много пошло – то вспыхнуло все полностью.
Сгорели насмерть трое на кухне – до костей. Сразу, почитай – их никто и не пытался спасать – бесполезно. Ожоги искрами мелкие, отравления несильные – в основном у старшин, что гасили, да кто последними выбегал.
Мичман полежал в медпункте три дня, прилетело начальство – наградило кортиком именным (Видел отец тот кортик – говорят, чей-то сын среди матросов был – адмиралы тогда своих сынов не прятали… не все, конечно, но большинство. Так вот кто-то с арсеналов – еще аж императорского флота кортик достал, размером с небольшой палаш – и вот его и подрихтовали в идеологическом плане, да надпись именную сделали. Ох, добрая штука!)
Потом когда уж улетели, построили всех – и благодарность лично. Долго еще подходили благодарили. Домой писали – так мамки присылали всякое: “а это передай вашему командиру, что вас от огня спасал”. Вот его-то безо всяких “неуставных” слушались ого как – коль не справил что – сам готов сквозь землю провалиться, да еще и от товарищей получишь.
Но не о том. Вот к чему.
Когда услышишь “Военные все тупые”, то вспомни про присказку “Если вы такие умные, отчего строем не ходите?” А главное – если не приведи, так называемый, Господи – случиться оказаться в ситуации – вспомни что иногда умные должны ходить именно строем. Потому что так быстрее, проще и безопаснее. А когда все ломятся толпой, проявляя индивидуальность – то получается очень нехорошо.
